†енский журнал ‘уперстиль
№15 // 29 января 2016 г.
Судьба книгочея. Перечитывая читанное
Известна забавная ироническая фраза: "С годами даже самый заядлый книжник перестаёт читать и начинает перечитывать". Что верно, то верно. Справедливость этого утверждения я ощутил на себе именно с годами. А подоплёка ситуации с чтением и перечитыванием оказалась настолько глубока и интересна, что захотелось поделиться с читателями некоторыми впечатлениями и соображениями по этому вопросу.

Известный пропагандистский тезис прежних времён "СССР — самая читающая в мире страна" нуждается в справедливом уточнении. СССР был не самой читающей страной в мире, а всего лишь одной из самых читающих в мире стран. И был таковой не очень продолжительное время — примерно с начала 1960-х до начала 1990-х годов.

В современной России ситуация куда хуже. Результаты социологических опросов показывают, что примерно 50% взрослых грамотных россиян в возрасте от 20 до 60 лет вообще ничего не читают. Приверженность традиции повального книгочейства, которой мы в недавнем прошлом так гордились, не унаследована. Почему и отчего — это отдельная проблема. А я предпочту говорить о тех, кто читал, читает и будет читать — ведь их, если верить социологическим опросам, тоже примерно 50%.

В самом начале 1960-х годов, когда люди моего поколения, высунув языки и старательно пыхтя, учились выводить первые буквы и читать первые книжки — чтение книг оставалось единственным, как сейчас говорят, познавательно-образовательным ресурсом.

Советская действительность тех лет не страдала от избытка информации. Центральное телевидение вещало всего на двух каналах и не отличалось разнообразием программ. Государственное радиовещание было одно на всех. Кроме почты, телеграфа и телефона, не было никаких средств дистанционного общения и передачи информации на дальнее расстояние. Для "консервирования" информации использовались только грампластинки и магнитофонные плёночные катушки-бобины.

Кладезем знаний и источником премудрости по-прежнему оставался книжный шкаф. Научившимся читать детям из интеллигентных семей сразу вкладывали в руки сперва тоненькие брошюрки серии "Мои первые книжки"; потом, по мере подрастания — оранжевые тома первого издания "Детской энциклопедии", книги серий "Золотая библиотека", "Библиотека пионера", "Библиотека приключений"; к своему сроку подоспевали русская и зарубежная классика.

Чтение книг для многих людей становилось естественным, повседневным, необходимым занятием. Фотографии вагонов московского метро, почти все пассажиры которых погружены в чтение, создавались не постановочно — они были документальны и правдивы.

Примерно к 8-летнему возрасту я сделался запойным читателем. В выборе между подходами "Книга — источник знаний" и "Не читай — глаза испортишь" сильно перебрал в пользу первого подхода. Предпочитал чтение всем остальным способам времяпрепровождения. Доходило до того, что меня ругали, отбирали книгу и отправляли на улицу — погулять и подышать свежим воздухом. Родители всерьёз опасались, что этак я зачитаюсь до обморока и сделаюсь оторванным от жизни книжным червём.

Глаза я испортил только на пороге пятидесятилетия, и виноваты в этом не книги, а монитор компьютера. Книжным червём не стал. Сколько за всю жизнь прочёл книг — точно сказать не могу, не подсчитывал. Зато могу точно сказать, что некоторую часть прочитанного составил хлам, тратить время на который вообще не стоило. Но таковы неизбежные издержки всякого литературоцентризма.

Мои читательские предпочтения сложились несколько своеобразно. От сказок и детских книжек я довольно рано переключился на научную фантастику, верным поклонником которой оставался много лет. А вот так называемая авантюрно-приключенческая литература почему-то не привлекла моё внимание — за исключением десятка романов Жюля Верна, я почти всю её проигнорировал. Точнее говоря, честно пробовал читать майн ридов, густавов эмаров и луи буссенаров — но не мог продвинуться дальше двух десятков страниц.

Точно так же не удалось развить в себе любовь к детективным, шпионским и военно-приключенческим сочинениям — к этим самолётно-поездным жанрам я устойчиво равнодушен по сей день. Более того, решусь на стыдное признание: я не смог осилить даже "Трёх мушкетёров" и "Графа Монте-Кристо". Подвиги отважных шевалье-фехтовальщиков и невероятные приключения таинственного богатея-мстителя не вызвали у меня ни малейшего интереса, а попытки заставить себя прочесть эти книги просто из принципа ("Все читали, и мне надо") вгоняли в крепкий здоровый сон.

Русскую и зарубежную классическую литературу я начал осваивать лет в 13-14, причём сознательно и безо всякого педагогического принуждения. Параллельно вскоре пристрастился к современной зарубежной литературе, хотя её ассортимент в ту эпоху был предельно скуден.

Всеми правдами и неправдами уклонялся от чтения советской соцреалистической литературы; это было непросто, поскольку в школьной и вузовской программах соцреализм господствовал абсолютно. Приходилось выкручиваться и объяснять, почему первокурсник гуманитарного вуза знаком с "Кентавром" Джона Апдайка, "Признаниями авантюриста Феликса Круля" Томаса Манна и "Глазами клоуна" Генриха Бёлля, но обнаруживает возмутительное незнание "Молодой гвардии" и "Русского леса".

Войдя в зрелый возраст, я, как читатель, окончательно перестал считаться с давлением внешней среды и массовыми литературными вкусами. Как раз к этому времени грянула эпоха перемен. И с конца 1980-х годов до середины 2000-х я том за томом жадно навёрстывал всё то, что прежде было либо труднодоступно, либо запрещено.

Результат должен был сказаться — и сказался. Нагрузив себя за долгие годы солидным багажом книжности, я не пресытился чтением и не отвратился от печатных страниц. Но жадный интерес к литературным новинкам, стремление за всем успевать и всё охватывать уменьшились и приутихли. На смену пусть разборчивому, но обильному насыщению пришло гурманство. Одним из проявлений этого гурманства стало сужение круга литературных интересов: желание перечитывать старое возобладало над стремлением к новизне.

Такую перемену можно попытаться объяснить возрастом. Мол, с годами человек всё меньше интересуется настоящим и будущим, зато чаще и больше обращается к прошлому. Что называется, начинает жить воспоминаниями. Однако такое объяснение будет неверно.

Прочитанные много лет назад книги — не воспоминания о невозвратном прошлом. Они остались такими же, какими были, когда читатель впервые взял их в руки. Возвращение к ним — это новое восприятие, перемена точки зрения, новая оценка того, что когда-то оценивалось сообразно возрасту и опыту, а по прошествии времени оборачивается новыми сторонами и открывает то, что прежде могло остаться незамеченным и неоценённым.

Прежде всего прелесть перечитывания открывается на материале русской классики. Той русской классики, которую мы в обязательном порядке проходили и сдавали в средней школе и вузе. Той русской классики, которая многим казалась тогда и многим кажется сейчас скучнейшей программной обязаловкой, которую надо поскорее спихнуть и забыть.

Дух минувшего времени обязывал истолковывать русскую классику под идеологическим углом зрения. Содержание произведений схематизировалось и уплощалось. В сюжетных перипетиях непременно усматривались "обличения". В характерах героев полагалось видеть "типичных представителей". Общая направленность любого сочинения сводилась к "идейному содержанию" и сопоставлялась с современностью — с точки зрения пользы, которую можно извлечь из прочитанного ("Чему нас учит эта книга?").

Взявшемуся перечитывать русскую классику следует выбросить из памяти идеологическую галиматью, которой его пичкали, и вчитаться в тексты заново, свежим взглядом. Лишь тогда он в полной мере осознает, что наша литературная классика — не собрание проповедей и обличений, но одно из высших достижений европейской культуры. Одновременно — наше национальное достояние и наследие, хранилище богатств русского языка и русской мысли. А приобщаться к этому достоянию мы можем без посредников.
Андрей Кротков
29.01.2016
Ссылки по теме: литература, книги, жизнь и судьба, досуг, время, взгляд и позиция
Архив
Темы
Авторы
©2005-2017 Суперстиль