Он весь белый, словно из сахара или из зимней сказки с русалками, лешими, дедами-морозами, внучками и жучками, соловьями-разбойниками и Бовами-королевичами в придачу.

Узоречье зимнего Суздаля соткано из завитушек наличника и морозного узора на стекле, сквозь которое пробивается кружок тепла, в которое надышали коровьими губами.

Словно сотканные из метелей, вьюг и ветра в поле, сети этого города тянут из тьмы российской всякого, кто ещё не пьян его вольным воздухом. Кто ещё без букета петушков в руке, нахлобученной на нос ушанки, валенок, банки с хреном и т.п.

В будние дни этот лоснящийся и радостный, как самовар начищенный, городище, словно помещён в пыльную тишину музейной витрины. Он одинокий и грустный, как жалобный плач скрипки. В праздники Суздаля нет. Или он погружён в себя, в свою задумчивость.

Суздаль надо брать тёпленьким, разомлевшим, разогретым на коровьем масле, хмельным. И обязательно в декабре. Когда летят тройки во всю прыть, пуляют петарды, раскрывается пёстрый букет над городом в ночном небе, словно подарок. И какие-то румяные бабы, как оглашенные, икают от смеха.

И не мудрено, потому как русский карнавал — это когда, что ни морда, то лошадиная, что ни баба, то снежная, что ни день, то — организация праздников и торжеств. Вечный русский корпоратив, забег в ширину, где всё ржёт и скачет, как китайская заводная лягушка. Всё вертится и кружится, и несётся кувырком…

Утро, мороз и солнце. Улица Ленина — прямая, как правда. Долгая оглобля. Центр города — пуп земли. По ней вышагивают с вывернутыми наружу ступнями, возможно, пингвины, а может быть просто туристы. В Суздале всё возможно и невозможно.

Распутье русской истории. Пойдёшь налево — в Спас-Ефимовский попадёшь. Насупротив входа — бронзовый бюст Пожарского с окладистой бородой, как у Маркса. Опоясанный, словно обстоятельствами времени и места, крепостной стеной, он словно был здесь всегда.

Время, закутанное в шубу, шоркает в тёплых валенках, назад. А я — к Братскому корпусу. Чтобы породниться, побрататься. Не за деньги, а задаром, то есть по любви. К этим стенам, хоть и подновлённым, словно губы помадой, но всё же старинным. К Благовещенской надвратной, Успенью, словно лебедь — белая на белом — уснувшим над своим отражением. Нежно выгнула колоколенка лебединую шею, как будто прощаясь и возносясь куда-то, куда мне уже или ещё нельзя.

В Братском корпусе в войну был концлагерь, где содержались пленные итальянцы. Им дозволялось служить мессу в этом музее, где даже сейчас нет службы, а в Спасо-Преображенский собор пускают по билетам.

Шестьсот итальянцев обрели покой за православной монастырской оградой. А чуть позже соотечественники приехали почтить их память. И Тонино Гуэрро оставил выставку своих солнечных акварелей. Здесь, в Братском корпусе. Италия — родина солнца — теперь и отогревает замёрзший зимою Суздаль изнутри. Тонино Гуэрро по соседству с Тарковским.

Как всё увязано в этой жизни? Да всё — просто. Появившаяся в Суздале киноновелла "Колокола" из "Андрея Рублева" поминальным звоном оплакивает всех погибших в войне: и русских, и итальянцев, и немцев…

Суздальский Кремль похож на Покровский пряник: сгущёнка с орехами. Белый весь и маковки, словно орех греческий. Церковь Рождества Богородицы — вся угловатая, словно из кубиков. Строили её почти четыре столетия. Начали за упокой, с церкви, названной Успенская, а закончили за здравие: Рождества Богородицы. Сбоку припёку от Кремля — множество скромных пятиглавых и одноглавых храмов.

Но можно просто свернуть ото всей этой канители куда-нибудь в сторону и по тихой и скромной Нетеке потечь вспять. Оторвавшись от солнечного сплетения улицы Ленина и Крупской, лошадей и джипов, китайского ширпотреба и сувенирных ушанок, петушков и пиликанья гармошки. Уплыть в глубину веков. Туда, куда Макар телят не гонял и где наивный в своём простодушии русский человек творит по кирпичику легенду о Третьем Риме.

И всё ещё впереди. И ничего неясно, что там, за поворотом. Суздаль, а может быть и не Суздаль, Рим или что-нибудь ещё!