У меня на ладони два кольца — символы моего брака. Золотые, одно побольше, другое поменьше. Мой муж снял большое почти сразу — мешало. Конечно, для меня мужчина, носящий кольцо — такая странная особь. Папа никогда колец не носил. Да и у мамы обручальное кольцо появилось только на десятый год брака, когда смогли купить. Я отметила появление кольца на полке. И прибрала его в коробку с документами. (Вот теперь думаю, а почему не в шкатулку с немногочисленными золотыми вещичками.) Так оно и пролежало там все десять лет нашего брака.

Свое кольцо я носила долго. Я привыкла к нему и не снимала на ночь. Оно оттягивало мне руку и направляло мои мысли. Тогда я ещё не читала Толкиена, только видела, как в Царицинском парке метались одетые в плащи тени, слышался стук самодельных мечей.

Муж любил этот парк — он занимался скалолазанием на развалинах. И мне нравился перепад высот, остров посреди пруда, каменные развалины. Строения, от которых отказались, медленно разрушались, сохраняя чувство собственного достоинства.

Теперь трудно парк любить — он стал раскрашенной открыткой, чрезмерно весёлым, а от того вымученным праздником. Пустой. А поначалу я старательно ходила следом за мужем, потом следом катала коляску, приплясывая от холода осенью, когда господам спортсменам приходило в голову устроить себе соревнования по бегу. Я прилагала себя, как и положено жене. Я хорошо усвоила правила роли — самоотверженно служить мужу. Так делала моя мама. И я автоматически повторяла действия, каждый раз ощущая, что режиссёр сей пьесы бездарен, а партнёр слишком требователен.

И в какой-то момент кольцо стало сдавливать мне не палец. Горло. Я снимала его перед мытьем рук и стиркой, на ночь, потом стала надевать через день. Оно вызывало у меня приступы необъяснимого раздражения. Теперь и не вспомнить, когда я его сняла совсем. Что-то не заладилось с ролью жены, мне напоминали о том, что я уже плохо играю, фальшивлю, отвлекаюсь. Партнёр осерчал, он нащупал то внутреннее сопротивление, которое нарастало.

Мы превращались в пару заложников: один подавленный, другой раздражённый. Он заметил, когда я сняла кольцо. "У меня отекают руки", — сказала я. И я видела, как на теле нашего брака появился большой рубец.

У меня не только отекали руки. У меня отекала душа — от неподвижности. Дети отвлекали, детей надо было выкармливать, подращивать, лечить. Что толку было снимать кольцо. Вернее, уже не было необходимости снимать его. Кольцом, ловушкой были стены квартиры, огненной плетью были телефонные звонки, возвращавшие меня домой из побега на работу. Одна засасывающая неподвижность — и так до самого конца.

"Хотите ли вы спасти ваш брак?" — задал вопрос психолог. Хотите ли вы спасти то, что вас душит. Нет, только снять кольцо. Разжать его металлический обруч на шее. "Как вы думаете, что пошло не так". "Я слишком старалась, доктор. Я слишком старательно играла роль жены своего мужа, которая всегда на его стороне, всегда поддержит, всегда утешит". Возможно, я что-то перепутала. И с каждым днём он всё больше требовал безоговорочной поддержки, бесконечных разговоров по вечерам, когда дети засыпали. Я была во власти кольца — прикована к этой форме жизни, приговорена к сюжету вечного спасения.

Когда роль жены, под которой подразумевалась мать всепрощающая, окончательно разлохматилась, в ней стали пропадать слова и фразы, возмущению не было предела. "Ты — бяка", — кричат мне дети, когда я напоминаю, что пора спать. "Ты плохая жена", — бросалось обвинение. Несколько лет я соглашалась с ним, и даже наказывала сама себя за то, что я плохая жена. Пока размер наказания не стал превышать тяжесть проступка. Тогда я сбросила роль, рваные тряпки желания заслужить одобрение, лохмотья неуверенности в себе. Я вышла из неё. Я отполировала, заживила, зарастила следы от кольца. Мне даже не вспомнить, на каком пальце я его носила.

Мне не удалось спасти ни остатки дружбы и понимания, которые у нас были, ни острые приступы физической близости. Но я спасла наше здоровье, физическое здоровье двух людей, которые начали съедать друг друга как крысы, запертые в слишком тесной клетке. Я сохраняю для детей семейный круг, потому что это их владения. И я ненавижу принудительные слова — муж и жена. Слова — приговоры.

Семья — радость взаимной поддержки, в ней индивидуальность раскрывается, расцветает, обменивается, растёт. Не только детская, всех, всех членов семьи — старых, малых, взрослых. Семья — свобода, свобода выражения рода. Но брак — принуждение, самоотвержение, принадлежность, право на другого человека, на обтёсывание, ограничение его индивидуальности, на скрытую или явную месть за тайные мысли или тайные дела. Социальная клетка — предписанные программы, которым много веков. Несвобода, которая поощряется. Несвобода, которая поощряет ложь.

Что ж, на моей ладони два кольца. Пустые, не имеющие власти. Или следы от них — а они сами сгорели в топке яростного желания свободы. Свободы дышать. Свободы чувствовать. Свободы не лгать. Мой личный выбор, который не сделал мою жизнь проще или легче. Не надо спасать мой брак, есть пьесы, которые вовсе можно не ставить на своей личной сцене. Одно замечательно, что жизнь не исчерпывается такими заношенными сюжетами. А кольца продаются в любом количестве. И пока ты не соглашаешься с их властью, можешь носить, сколько хочешь.