†енский журнал ‘уперстиль
№198 // 21 октября 2016 г.
Песня жизни. Непризнанный артист
Лицо у него… — был такой плиточный чай в своё время, бурого кирпичного цвета. Небольшого роста, как будто судьба его всё время хотела вогнать молотком в доску, заподлицо, годков что-то около 65 или… Есть такой неопределённый возраст у мужика, когда ему за 60, но ещё нет 90.

Я бы и внимания на него не обратил. Его вообще вроде как и не было поначалу. А была районная библиотека где-то в Одинцово, стиснутая со всех сторон аптеками и магазинами, воодушевлённые старушки в старомодных жабо, школьники, у которых угадывалось одно единственное желание — побыстрее смотаться и осенний вечер за окном, бьющийся в истерике.

Не молодая, но ещё в цвете библиотекарша рассказывала школьникам про Есенина, старушки под баяновый надрыв тихо грустили, а я старался подавить предательский зевок. И почти случайно зацепился за эту почти тень, которую отбрасывала осень сквозь окна на сутулый, усталый стул и стенд с ликами Есенина, берёзками, кобылой, несущейся куда-то вскачь и старушкой в ветхом шушуне, пришедшей к околице провожать Сергей Александровича в столицу к бандитам и проституткам.

В его изредка пробуждающихся, словно сполохи, глазах, когда он останавливал неподвижный, как у змеи, взгляд на хорошеньких библиотекаршах, читалось, что и за дамами он, если случится, приволочиться не прочь. Очень даже.

Потом вдруг румяная, словно пирожок, библиотекарша, обратилась к нему: наш знаменитый певец.

Как это певец? Который певец? Вот он, этот петрушка, от пиджака, вышедшего из моды лет этак двадцать с хреном назад, которого за версту несёт нафталином?

Морщины на лице разгладились, он встал. После первых звуков обнаружилось, что это — баритон. Он начал говорить, но всё как-то длинно и невпопад, не в ту калитку. Он никак не мог закончить предложение, и всё время спотыкался о предлоги: поневоле, видимо, кажется. Школьники окончательно приуныли, и я вдруг скорее понял, чем услышал, как откуда-то, словно из окошка, послышалось нарастание гула. Неясного, неотчётливого, как лавина.

Над окошком месяц. Под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел…

Мне ещё, а может и не мне одному, показалось, что это какой-то фокус. Ну не может этот алкаш издавать такие звуки. Не может, не должен! Но он и не пел вовсе, а почти рыдал. По той жизни, которая вот прошла и умчалася в невозвратную даль, и больше не повторится молодость, и радость.

Лица у слушателей почему-то подернулись какой-то светлой печалью, старушки почти разом, как хор, тяжело, но не безнадёжно вздохнули. А он затянул ещё одну: "Взяв бы я бандуру, бандурыстом став...".

Я тут к месту и не к месту вспомнил своего кума-хохла, которого не видел тысячу лет, горячую юно-русскую степь, круглую и свежую, как кавун, луну, красивую и наглую хохлушку с диатезным румянцем и улыбкой, что режет тебя напополам. А потом была степь да степь кругом, и конфетки-бараночки, и:

Ехали на тройке с бубенцами,

А вдали мелькали огоньки.

Эх, когда б, соколики, за вами,

Душу бы развеять от тоски…

…Едва ли я помнил себя, как вдруг после паузы, тишины, когда надо глотнуть кислорода, чтобы не задохнуться, закричал:

— Браво!

А певец как-то устало и виновато улыбнулся, сел угловато на стул, и опять, словно стушевался, превратившись в тень. А что-то непоправимое уже произошло. Но — что?

Душа ли заныла. Заплясала степь, проскрипели колеса, табор с цыганами ушёл в небо, вечер, содрогнувшись, словно перегорел и погас.

Мы сидели за столом с нехитрыми закусками, и он опять говорил что-то длинное и нелепое, запутываясь в буреломе запятых, и сложносочинённых предложений, а я всё думал, как душу бы развеять от тоски, как уйти от этой очарования и печали, которая вдруг захватили врасплох? И неужели жизнь — словно песня?

Ну да, песня. То бесконечно унылая, то удалая, залихватская. И что главное в ней вот так однажды, выпятив грудь колесом, взять и всю душу выплеснуть разом, вывернуться наизнанку, и потом однажды брезжащим, как призрак, осенним утром, уйти в туман, унестись на крыльях неведомого счастья или несчастья. Что надо прожечь эту не стоящую ломанного гроша жизнь, громко хлопнув дверью. Прожечь отчаянно и безжалостно. Отпеть свою непутёвость, без сожаления и раскаяния, но так, чтобы потолок на головушку бедовую обрушился вместе с верхним ля!

Теперь я знаю, что делать, когда на душе пасмурно. Я знаю, куда мне обратиться. В маленькую районную библиотеку, что в Одинцово. На поэтический вечер. С баяном и бабушками, которые поют сердцем. И чтобы обязательно был он, не народный, совершенно не признанный, несчастный, замученный нарзаном, но — артист.

Настоящий!

Ведь ещё не спето столько песен!
Игорь Михайлов
21.10.2016
Ссылки по теме: настроение, мысли, музыка, жизнь и судьба, досуг, взгляд и позиция
Архив
Темы
Авторы
©2005-2018 Суперстиль