Культурные феномены рождаются и умирают. Вот совсем недавно один такой феномен приблизился к грани умирания. Точнее, никто не может сказать, совсем он умер или только начал склоняться к смерти. Только что, еще вчера, был жив и бодр, а сегодня кряхтит и жалуется на недомогание...

Я имею в виду так называемый олбанский язык.

Не было в виртуальной среде развлечения популярнее, чем эта новоявленная феня, родившаяся около 2000 года. Ученые мужи даже придумали для нее эффектный термин – эрратив, т. е. намеренно ошибающийся, целенаправленно неправильный язык. Неученые мужи и жены тонкостями терминологии не интересовались – просто вовсю практиковались в новой фене.

Совпадение российского прорыва во Всемирную Паутину и выхода на сцену олбанского языка вряд ли случайно. Эти два события искали друг друга – и нашли.

Советский идеологизированный язык к началу 1990-х дискредитировал себя и выпал из употребления вместе с канувшим режимом. Постсоветский политизированный язык осточертел основной массе населения уже к середине 1990-х. Братковский, митьковский, рунглийский, кислотно-наркоманский и гламурно-тусовочный жаргоны хоть и получили значительную массу приверженцев, но полностью завладеть речевой стихией не смогли. Скудноватый чатланский жаргон (язык приверженцев сетевого общения в режиме реального времени) тоже не смог широко распространиться, поскольку в своем развитии не пошел дальше примитивной аббревиации ("чел", "пральна", "региться", "пасиб"), рассчитанной на экономию времени и пространства.

Олбанский язык обязан успехом не только тому, что, явившись на свет, внедрился в незанятую нишу. Он удовлетворил сразу все требования народившейся аудитории сетевых завсегдатаев: 1) произрастал от родных корней, 2) был по природе игровым, свободным от идеологии и политики, 3) не был связан с социальными группами и групповыми жаргонами, 4) соответствовал упростившемуся стилю мышления и обедневшему речевому стилю.

Сближение орфоэпии с орфографией, или, проще говоря, внедрение в русский язык общего правила "Пиши как слышишь, говори как пишешь" – давняя тайная мечта целых поколений россиян, так и не сумевших стряхнуть инфернальный ужас воспоминаний о школьных диктантах и сочинениях. Навстречу этой мечте и устремились создатели олбанского языка.

Будучи от природы совсем не простаками, отцы-основатели олбанщины не стали просто копировать образцы ученических ляпов. Напротив, они препарировали орфоэпический и орфографический строй родной речи в строгом соответствии с теми возможностями, которые в ней имеются. В итоге на свет явился речевой стиль, отвязность и непосредственность которого уравнивали решительно всех участников общения, а вложенные в него экспрессивность и эмоциональность с лихвой покрывали недостаток средств передачи смысла.

Поскольку в устной речи прелести олбанского языка себя либо никак не проявляли, либо проявляли очень слабо – то названный язык полностью ушел в сферу письменную. Вернее, в то море виртуальной переписки и сетевого общения, которое начало затапливать Россию аккурат на рубеже тысячелетий.

Русский интернет, еще в 1997-1998 годах бывший чем-то вроде небезопасного парка юрского периода, в 1999-2000 годах сильно наддал ходу и демократизировался, а в 2001 году уже можно было говорить о его полной победе. Фраза "Не знаешь – посмотри в интернете!" в упомянутом году зазвучала повсюду, как лозунг просвещения, одолевшего мракобесие.

Почти весь Рунет был буквально засыпан ходовыми лексемами и речениями олбанского языка. Считалось дурным тоном не сразу улавливать, что такое "превед", "кросавчег", "пешы исчо", "аффтар жжот", "испацтуло", "ржунимагу", "ниасилил", "многа букафф", "В Бабруйзг, жывотнае!".

Самые сдержанные реципиенты, сохранившие остатки вкуса и чувства меры, ограничивались наиболее приемлемой, с точки зрения приличий, частью олбанского тезауруса. Самые отвязные и раскованные разбавляли олбанскую лексику обыкновенной матерщиной, поскольку этой группе лиц тексты, лишенные обсцена, казались невыносимо пресными и манерными.

Пик популярности олбанского пришелся на 2002-2008 годы. А затем сказала свое слово главная врагиня всех нововведений – рутина. Новая игрушка прискучила, ряды олбанцев начали редеть, приток неофитов заметно уменьшился. Ныне верность этому речевому стилю сохраняют совсем немногие, хотя в категорию отстойных явлений олбанский язык еще не выброшен. Он пока держится старыми заслугами, хотя дни его сочтены.

Появление олбанского языка и его короткое, но яркое бытование можно определить как характерную для России форму социального поведения – бунт на коленях. Как любой бунт, он возник из отрицательной мотивации и протестных настроений. Как любой бунт, он начался снизу. Как любой бунт, он был только разрушителен и неспособен к созиданию. Но это первый постсоветский бунт, вспыхнувший исключительно в языковой среде. Стихийное восстание против вязкого и тусклого словоблудия, затопившего все социальное и политическое пространство.

И, откровенно говоря, это хороший признак. Рождая и лелея ярмарочных уродцев, затевая карнавал, сопротивляясь мертвящей унификации и упрощению, русский язык доказывает, что он жив, жизнеспособен и способен за себя постоять. Даже если на защиту его встают отвязные олбанцы.